Большое время

Мы не первое поколение, которое пытается подчинить себе время при помощи различных практик тайм-менеджмента. Эксперименты с рабочей неделей проводились еще на заре советской власти. Да и сейчас мы на пороге больших перемен. Беседуем об этом с тремя антропологами из Европейского университета в Санкт-Петербурге, изучающими социальное время, — сотрудником Центра социальных исследований Севера Анастасией Карасевой и аспирантами Марией Момзиковой и Марией Гумеровой.

— Что это такое — социальное время?

Анастасия Карасева:

В общем виде это ритм жизни, который объединяет общество, ритм, визуализированный в календаре. Социальное время может быть разным, например, в регионах, которые расположены в разных часовых поясах. Мы сейчас как раз запустили новое исследование — «Кросстемпоральные коммуникации и повседневная жизнь на Дальнем Востоке России», хотим изучить это особое, групповое время, понять, как выстраивают свою жизнь люди, которые вынуждены все время контактировать с Москвой, учитывая нахождение в разных часовых поясах. Свое социальное время есть и у профессиональных групп, у людей, которые живут в тундре и в мегаполисе…

— И у москвичей и петербуржцев?

Мария Гумерова:

На самом деле, разница между этими двумя городами не так велика, думаю, это миф. Я не знаю научных исследований на этот счет. Что касается личного впечатления, отмечу, что Москва просто больше, поэтому там постоянно приходится торопиться, считать свое время. Из-за этого ритм вроде как ускоряется.

— Можем ли мы управлять социальным временем? Как-то влиять на него? Или это то, что от нас не зависит?

М. Г.: Социальное время — это «большое» время, на него можно повлиять, но делать это придется в масштабах государства. И в нашей стране была предпринята такая попытка. Я изучаю ее в моей диссертации «Опыты по конструированию нового социального времени в 1920–1930-е годы в СССР». Тогда семидневную неделю с выходными решили заменить на пятидневную. Предписывалось в организациях разделить всех людей на пять групп, каждая из которых получала один выходной день по очереди. Эксперимент провалился, потому что возникли проблемы, которых никто не ожидал. Одна из них — чисто бытовая: люди не могли встречаться с родными, друзьями. У жены был выходной в один день, у мужа — в другой, у ребенка в школе — в третий. В 1931 году от этой идеи отказались.

— Сейчас множество людей работают в качестве фрилансеров, в том числе по выходным. Конечно, это как-то влияет на бизнес-процессы, а сказывается ли на социальном времени?

  Do you speak English?

М. Г.: Я работала какое-то время дома, в том числе по субботам и воскресеньям, но я помнила, что это — выходные дни. Звонила, назначала деловые встречи с учетом того, что у других людей есть настоящие выходные. Основой моего графика все равно был общий календарь.

— Может ли меняться социальное время в рамках отдельно взятого города, например?

Мария Момзикова:

В ноябре прошлого года мы организовали секцию «Этнография социального времени» в рамках конференции ВДНХ-10 в Европейском университете в Санкт-Петербурге. Наш коллега Андрей Возьянов делал доклад о влиянии городского транспорта на социальное время. Он говорил об изменении такой категории, как «вечер», на примере Ростова-на-Дону. С 1990-х годов там наблюдается сужение часового диапазона работы общественного транспорта: раньше троллейбусы и автобусы работали до часа ночи, сейчас только до 10–11 часов, после этого времени добраться куда-либо можно только на такси, что сужает возможности поздней досуговой деятельности. Молодые люди, живущие в Ростове-на-Дону, говорят об «исчезновении вечера» вслед за исчезновением вечернего транспорта и стремятся уехать из Ростова-на-Дону в города с более поздним вечером и большим спектром вечерних развлечений, как, например, Петербург.

— Наверное, особенно ярко «вечерние» различия проявляются в жизни иногородних студентов, переехавших в мегаполисы, и их родных, которые остались дома?

М. Г.: Это моя ситуация: родители волнуются, что я в девять часов еще на улице, потому что в это время у них уже темно, пусто и страшно, тогда как у нас жизнь кипит, огни горят.

М. М.: Кстати, от освещения действительно многое зависит. Андрей Возьянов сопровождал свой доклад иллюстрацией: видами из космоса на Северную и Южную Корею ночью, в одно и то же время. Первая была вся темная, вторая — сверкала паутиной электрических сетей. Освещенность улиц влияет на вечернюю и ночную жизнь города, может, обуславливать длину «вечера».

— Связано ли социальное время с менталитетом или географией? В Таиланде и Гоа что местные жители, что туристы никуда не торопятся, не считают опоздание на полчаса большим грехом…

А. К.: Там жизнь иначе структурирована. Люди, которые приезжают туда на несколько месяцев, — фрилансеры, которые могут себе позволить не следовать жесткому графику, для них опоздание на 10—15—20 минут не так критично, как в той же Москве. Так что это история не про географию, а про социальное наполнение жизни.

  Джон Уриарте: «В моей жизни все сложилось благодаря трем “F”»

— Сейчас в тренде — тайм-менеджмент, который дает нам возможность максимально наполнять жизнь…

М. Г.: Желание заполнить каждую минуту времени осмысленным действием — не новое. В 1920-е годы СССР увлекся экономией времени. Под девизами «Борьба за время!», «Завоевать время!» выходили рубрики в центральных газетах, целые книги, журналы, посвященные тому, как превратить время в полезный ресурс.

— Сейчас мы спешим использовать каждую минутку еще и потому, что кажется, будто время бежит все быстрее и быстрее…

М. Г.: Это ускорение — только в голове. То, что мы называем «ускорением», вообще не существует, это иллюзия. Просто картинки мелькают перед нашими глазами быстрее, но, мне кажется, рано или поздно придется остановиться, потому что дальше воспринимать все это мы не сможем.

А. К.: В своей книге «Понимание медиа» Маршалл Маклюэн упоминает интересную деталь о революционном изобретении XIX века — телеграфе: когда ускорилась коммуникация, выросла и тревожность… Если бы спросить людей тогда, а где граница ускорения, они бы сказали, что вот она — и так все очень быстро, вряд ли может быть что-то еще. Но сейчас мы понимаем: может.

М. Г.: Чисто теоретически любой процесс конечен. Могут вмешаться внешние факторы. Так, в Советском Союзе уже совершали попытку дисциплинировать население. В 1920-е годы, о которых я уже говорила, действовала лига «Время», ее члены составляли графики, пробовали приучить людей следовать распорядку дня, вовремя начинать и заканчивать совещания. Параллельно с этим (а потом и вместе с бывшей лигой) большую работу проводил Центральный институт научной организации труда. Но закончилось это ничем, как и многое у нас в те годы, по известным вам политическим причинам.

— Как на социальное время и наше отношению к нему могут повлиять два новых фактора: базовый безусловный доход (ББД) и роботы, которые грозят занять наши рабочие места?

М. Г.: ББД — социально опасная идея, потому что, если просто начать выплачивать деньги, появится большое количество ничем не занятых граждан. Придется обеспечить их какой-либо деятельностью, скорее всего? принудительной, а чем это будет отличаться от работы?

А. К.: Пока реальность такова, что автоматизация процессов, напротив, создает рабочие места, поскольку нужны операторы — специалисты, которые могут управлять сложной техникой, настраивать и контролировать автоматизированные процессы.

— В Китае появляются киберконсультанты, которые помогают пожилым гражданам совершать покупки в интернете, пользоваться различными сервисами/ Мы тоже к этому придем? Кстати, как соотносятся эти категории «пожилой» и «юный» и социальное время?

  Эти зимние праздники мы не проспим

М. Г.: Что касается категории возраста, то она подвижна. Раньше существовали достаточно четкие представления о том, что должен делать молодой человек, что — зрелый, а что — пожилой, чего от них можно ожидать. Скорее всего, как обычно, ожидания не всегда соответствовали действительности, тем не менее желание структурировать представления о человеческих возрастах имело место. Сейчас людей убеждают, что ничто ни для кого не слишком поздно.

А. К.: Эти категории относительны для разных групп людей и в разных культурах внутри нашего общества, они связаны с представлениями о том, чего нужно достичь к определенному возрасту: устроиться на работу, родить детей и т. п. Эти представления меняются: например, сегодня в больших городах ожидание, что женщина в 30 лет будет матерью, уже не так четко выражено, как это было 30–40 лет назад. Но изменения идут с разной скоростью у разных групп: в более образованных слоях ожидания от женщины, что она обязательно должна родить к 30 годам, ниже, и там изменения идут быстрее, чем в менее образованных.

— Мы все время говорим, что «времени нет» — это как-то меняет нас? Нас раздражают те, кто тратит наше время. Мы хотим получать информацию в более сжатом виде…

М. Г.: Времени никогда нет, это универсалия.

А. К.: На этот счет есть хорошая книга Томаса Эриксена «Тирания момента», а применительно к совсем новым реалиям — лекции Татьяны Черниговской про сужение событий до лайка, репоста… Все это мы наблюдаем своими глазами.

— Нам уже сейчас трудно высидеть двухчасовую лекцию, означает ли это, что вскоре такой формат уйдет в прошлое?

М. Г.: Есть информация, которую не получить быстро. Сложные научные теории, книги, которые нельзя законспектировать в трех предложениях. Мы должны замедлиться, чтобы их постичь. И это к лучшему.

— Посоветуйте что-нибудь нашим читателям? Я для себя вывела такой совет: ранжировать дела, на те, ради которых я должна или хочу замедлиться, и все прочие. Наверное, для молодежи это актуально?

М. Г.: Я не уверена, что какой-нибудь первокурсник, получив такой совет, не пропустит его мимо ушей. Но действительно, надо замедляться. Ради настоящих вещей, которые стоят того.